Клод Давид, Франц Кафка
Миниатюра, которая началась невзначай с легкой зарисовки на тему снега, а завершилась весной.
Ты в отчаянии?
Да? В отчаянии?
Убегаешь? Хочешь спрятаться? Я прохожу мимо борделя, как мимо дома возлюбленной.
Писатели мелют вонючий вздор.
***
…Идет снег. Бесшумно. Густо. Мы превращаемся в ледяную сказку и застываем, застываем, вмерзаем в эти улицы. Стиляга-бульвар нацепил тельняшку – белые аллеи в синей кайме моря, и отхватил на какой-то невиданной распродаже чудо-зонт из металлического неба. Я непривычно медленно иду вдоль портовых доков, мимо опустевшего яхт-клуба. Детвора занята снежками, редкие парочки – друг другом. На меня никто не обращает внимания, и я наблюдаю за хрустальным городом, оставаясь невидимой.
А белые медведи сугробов все выше, и кажется что снег решил замести всю Девичью башню, а заодно бывший магазинчик грампластинок, и центр миниатюры, и старенький букинистический на повороте у выхода из Ичери шехера, в котором так сладко пахнет пылью и на книги не приклеивают вызывающе ярких ценников. Каждую книгу я знаю наизусть, и одного взгляда на полки достаточно чтобы понять, что уже куплено. А покупают их редко. Молодежь обычно толкается в Академкниге, туристов же привлекает соседняя лавочка антиквариата, где нарочито небрежно разросались чудеса востока: миниатюрные домотканые коврики, потускневшие медные светильники из сказки Аладдина, глиняные скульптурки, тонколицые чернобровые куклы в вышитых одеждах, и храм огнепоклонников Атешгях в разных вариациях – фарфоровый, глиняный, вырезанный из дерева… Красота прячется за невзрачными старыми дверями которые будто сторожат вход в сокровищницу. Они хитро отвлекают внимание, продешь – не заметишь, если бы не яркая вывеска над ними. Но стоит только приоткрыть эти двери! Никакого скрипа не раздастся – только нежный, переливчатый, словно разноцветный звон – и вы внутри, в шахской опочивальне, где среди вещей, на которых лежит едва заметная патина времени, и каждая из вещей – история. Только времена шахские давно прошли, дворцы – уже музеи. Остались только эти вещицы, которые не хотят расставаться друг с другом…
До антиквара я могу дойти минут за десять, но сегодня мне не хочется сказок. Потому что снежная явь заменяет мне тысячу сказок лукавой Шехерезады. Шехерезада никогда не дышала мятным воздухом, не лепила снеговиков и не смотрела на море сквозь белую завесу. Она не поймет меня. И я прохожу мимо. Я иду все дальше, полузакрыв глаза. Рядом со мной идет снег, но холода я не чувствую, и начинает казаться, что вовсе не снежинки садят на плечи, а просто облетает громадный пухлый одуванчик.
- Ты где? На бульваре? Сумасшедшая! Да ты наверно обледенела вся! Имей в виду – заболеешь, я тебе на другой конец города новые книги не повезу!
- Ну не ворчи, я уже иду домой!
- Смотри, проверю!
- Смотрю, смотрю!
***
Постепенно снег уходит в небытие, и швырнуло в весну. В март, который здесь, в городе ветров, столице страны огней, зовут сумасшедшим. Потому что никогда не знаешь, каким будет мартовское утро. Может, туманным, может, снег, а может, небеса поймают нас в солнечную паутину. Даже ныряя поутру в безоблачную синюю круговерть, можно вернуться вымокшим до нитки, продродшим до костей, как бродячая собака, словом, через край хлебнувшим весенней сумасшедшинки. Сумасшедший март. Сюрный март. Месяц эпатажа.
Но сегодня удет чисто и светло. Долой зимнюю спячку! Распахиваю двери, удираю с последней лекции, и почти бегом в главный корпус. Сначала в гору, вдоль уже зеленых лужаек, мимо цирка и хореограического училища, потом дорога резко идет под откос. Главное верно рассчитать время, поймать момент, чтобы успеть до того, как мигнет светофор, возобновляя бег машин. Иначе придется топтаться на месте минут десять, пока автомобили снова на несколько мгновений не застынут перед полустершейся зебры. Дальше налево, мимо ОВИРа, потом поворот направ и вверх, к институту иностранных языков, который вместе с нашей альмочкой составляет единое целое.
Около входа во внутренний двор всегда полно ребят, готовых галантно придержать дверь и пожелать хорошего дня ради продолжения знакомства. Только сейчас все вышли на солнечные островки, по-комачьи жмурясь, смотрят на пыльные лучи света, и мне удается проскользнуть незамеченной. В огромном, холодно-сером вестибюле множество зеркал. Быстро прохожу мимо окликнувшей было охраны, и прямиком на второй этаж.
***
У меня на работе нет окна. То есть, оно, конечно, есть, только врезано почти под самый потолок, и чтобы выглянуть во внутренний двор, надо взобраться на стул. Рост позволяет не забираться на стол, но все же хорошо, что сейчас я одна в кабинете. Шеф на собрании, замредактора играет в шахматы по случаю хорошей погоды, отбарабанившая еще вчера свои тексты наборщица наверняка на свидании, а наши корреспонденты на занятиях.
Еще чуть-чуть, и я заберусь прямо на подоконник, если только не зазвонит телефон и декан регионоведов не захочет заглянуть, чтобы поинтересоваться, почему шеф не пришел на чаепитие. Как-то, когда ты встречал меня после занятий, я рассказала тебе о том, как мы с однокурсниками устроили пикник на крыше университета. Ты испугался:
- Да как же вы на нее забрались?
- По лестнице!
- По какой? По вот этой, приваренной к стене? Да она же на честном слове держится! И потом, до нее-то вы как добрались? Ее отсюда почти и не видно..
Я тащу тебя на пятый этаж, мы останавливаемся перед запертой с эпохи нового замдекана дверью. На двери теперь висит амбарный замок. Уже начались занятия второй смены. Я роюсь в сумке и выуживаю маленькую шпильку.
- Что ты делаешь??
- Еще скажи, что это взлом!
Дверь распахивается и мы оказываемся на кладбище старых стульев.
- Смотри. Ход отсюда. Это ход на крышу прилегающего здания, если вылезти в окно, увидишь лестницу, которая и ведет на нашу крышу. Да тут не больше пяти метров! Ага, окно уже закрыто!
- Слава богу! Позарастали стежки-дорожки.. Пошли отсюда.
И ты защелкиваешь замок.
***
Внутренний двор имеет форму квадрата. С четырех сторон он ограничен корпусами иняза и нашего славянского. Посредине двора – темно-серая асфальтированая ленточка. Если смотреть из моего окна, то ограда участка иняза – лежит с правого края. Так что мы непримиримые левые. Нам даже не сумели навязать такой же ограды, и мы так и остались за изгородью. На нашей половине вечнозеленая беседка (и почему беседки всегда красят в зеленый цвет!), и распластанные по земле розоватые плиты облицовки, и веселые привратники.
- Сейчас два часа.. В любом случае, даже если я освобожусь к шести, ты не успеешь приехаь.. На перерыв? Где ты? Да что ты смеешься, говори толком!
- Ты хоть в окно погляди! Я же тебе все почти сказал!
- Ладно, смейся, смейся!
- Счастливым по статусу положено смеяться! Выгляни наконец! Видшь меня?
Теперь и я смеюсь, а через минуту стою рядом и ты выдаешь очередную фантастическую идею – попробовать сбегать в перерыв в центр миниатюр. Нет уж, милый, мне хватило прошлой выставки оригами с ее толчеей у входа! Хотя там нам подарили два бумажных журавлика..
- А что тогда? Перерыв до трех!
- Пойдем к художникам. Я посмотрю новые паспарту.
- Я с тобой скоро сам рисовать начну! Пошли..
В городе есть несколько мест, которые я люблю особенно. Больше всего я люблю Молоканский садик, где в центре запятой маленького пруда сидят три молящиеся девушки. Мне хочется взять этюдник, сесть напротив и рисовать эту скульптуру. Поутру на коленях у каменных дев спят пестрые утки, а за ними притаилось летнее двухэтажное кафе. Здесь каждое воскресенье мы пытаемся гадать на кофейной гуще и каждый раз, деланно серьезно глядя на меня ты выдумываешь что-то новое. И они сбываются, эти гадания, потому что так мы просто планируем неделю до нового воскресенья. Почти родственником стал художнический пассаж – с тех самых пор, когда родители работали в конторе, вольготно расположившейся на чердаке одного из домов по Торговой. Они частенько брали меня с собой, а на обед мы ходили в магазин Шахновича, пили около кинотеатра «Вятян» колючую газировку, покупали книжки и игрушки в «Детском мире». Кстати, отсюда моя любовь ко всяческим крышам… «Помнишь отцовскую картину? Это вид с тех самых крыш, на изнанку Торговой…» Взрослые торопились и не стояли со мной у картин подолгу. И каждый раз, проходя мимо пассажа с кем-то из родителей, я думала – неужели когда-то вырасту, буду ходить по этой дороге одна, и смотреть на картины столько, сколько захочу..? А ты любишь бульвар. Точнее, ты любишь море, и все места, где оно близко. И я начинаю любить его вместе с тобой, но не яхт-клуб и Венецию, а чертово колесо и эстакады.
Остается минут пятнадцать до конца твоего перерыва и мы уже собираемся идти к остановке.
- Подержи-ка, пожалуйста.
Ты отдаешь мне плотный сверток, и пока я, незаметно ощупывая его, пытаюсь угадать, что же так старательно упаковано, подставляюшь руки фонтанчику. Вдруг ты резко наклоняешься и достаешь со дна маленькую ракушку.
- Давай наберем на Черном море цветных ракушек! И ты сделаешь апликацию лучше, чем на пасссаже! На Черном море камешки и ракушки цветные, яркие.. Что молчишь?
- Ну.. потому что я не умею их делать и не знаю, смогу ли поехать.. Это ведь не решено.
- Как это не решено?
Ты удивленно смотришь посветлевшими глазами. И вдруг хитро улыбаешься.
- Я не сказал – Сашка приехал. Я с ним виделся до того как идти к тебе.
- Уже? Как быстро.. И что?
- Ну.. Он привез нам книгу. Одну, понимаешь? Вообще-то он просил не показывать его тебе до праздника цветов. Они с ребятами видели нас вместе в прошлый раз, тогда, год назад. И смеялись потом, потому что мы не скрывались. Ну вот я проболтался, только Сашке не говори! Лучше бы он ее мне не отдавал раньше времени..!
Забыв о мокрых руках, ты торопливо разворачиваешь сверток и роняешь мне на ладони книгу. Книгу, которую мы давно – по-отдельности, а потом уже вместе, долго искали и безрезультатно пытались достать. Книгу, с которой мы начались. Клод Давид, «Франц Кафка».
28 января – 18 апреля, 2004.
Trackbacks